22:26 

"Оскар Уайльд: подводя итоги" Глава XI

Ich_bin_Kamille
Извиняюсь, что я так долго не выкладывала главу.
Приятного прочтения!

Глава XI


Я впервые встретился с Уайльдом в 1891 г., когда Лайонел Джонсон, мой прекрасный друг, поэт и студент Винчестерского колледжа, взял меня с собой на Тайт Стрит 16, в Челси. Мне тогда было двадцать лет. Оскар очень сильно привязался ко мне буквально с первого взгляда. Не будет преувеличением, если описать его чувства как страстную влюблённость. И хотя в начале нашей дружбы мои чувства к нему были не так сильны, как его ко мне, я с самого начала был польщён, что такой известный человек, как он, уделяет мне так много внимания и придаёт такое большое значение моим взглядам, предпочтениям и прихотям. Я с наслаждением и некоторым изумлением принимал его отношение ко мне как к enfant gâté [избалованный ребёнок, фр.]. И, в итоге, по моему мнению, я был более привязан к нему, чем он ко мне. Моя дружба и верность ему всегда оставались неизменными, даже тогда, когда после года, проведённого им в тюрьме, мне сказали, что он отвернулся от меня. Я ни на секунду никогда не прекращал любить его, и, когда он был в тюрьме, всю мою жизнь можно описать как томительное ожидание встречи с ним.

Мой отец, узнав, что я постоянно нахожусь в компании Уайльда, это был примерно 1892 г., сказал мне, что он против моей дружбы с ним, и предостерёг меня от этого общения. Поначалу он делал это мирным путём. Ему казалось, что, если он скажет, что он не одобряет эту дружбу, я тут же всё брошу. Это было очень неразумно с его стороны, ведь он уже много лет был в разводе с моей дорогой и любимой матерью, с которой он обращался просто отвратительно, впрочем, и до развода он крайне редко появлялся дома. Он был практически чужим для меня, хотя, как это случается, до его атак на меня я был предан ему и ценил его как удалого наездника и боксёра-любителя в лёгком весе.

Мистер Бернард Шоу в предисловии к новому изданию книги Френка Хэрриса “Жизнь и признания Оскара Уайльда” говорит о моём отце следующее: “Он был шотландским маркизом, графом, виконтом и бароном с четырёхкратным презрением к общественному мнению, и, после развода, маниакальной ненавистью к своей семье. Он был открытым вольнодумцем и требовал за это уважения к себе. … Когда он был раздражён, он начинал ругаться настолько грязно (особенно в адрес своей семьи), что его второй сын Перси однажды был вынужден ударить его по голове посреди дня на Бонд Стрит. Когда полицейский суд приговорил их обоих к условной мере наказания, никто не был удивлён, ведь все знали, какой человек маркиз. Стоит отметить, что он и лорд Альфред были практически чужими, что зачастую можно встретить в аристократических семьях, даже когда родители не разведены. Не было ничего особенно неестественного или удивительного в дальнейшей глубокой нелюбви лорда Альфреда к его отцу или во враждебном отношении его отца к нему. Неестественным и удивительным было то, что Куинсберри разрушил жизнь Уайльда, обвинив его в совращении его сына, тем самым выставив это всё напоказ. Тот факт, что этим поступком он разрушил и жизнь своего сына, был любопытным образом упущен, и на него до сих пор никто не обращал внимания. Может, его объектом был вовсе не Уайльд”.

В этом месте я должен прервать мистера Шоу и прокомментировать два момента. Во-первых, когда мой отец оставил карточку с оскорбительной надписью в клубе Уайльда, он не обвинял его в совращении его сына. Даже у него не хватило наглости сделать это. Более того, он дал распоряжение своему адвокату, сэру Эдварду Карсону, сказать на последующем за этими событиями суде, что он не выносит против Уайльда обвинений, которые могут навлечь клевету на меня. Именно поэтому очень важно было, чтобы адвокат Уайльда, сэр Эдвард Кларк, вызвал меня в качестве свидетеля. Я просил его сделать это, и он мне торжественно пообещал на консультации, что так и будет. Если бы я дал показания, я бы, что очень вероятно, спас Уайльда потому, что, во-первых, (хотя ни я сам, ни кто-либо ещё этого не знал) я был первоклассным свидетелем (что впоследствии я не раз доказал), и, во-вторых, враждебно допрашивая меня, Карсон бы разоблачил лицемерие моего отца и подтвердил бы правду, которую я написал о нём в моей “Автобиографии”, цитируя следующие слова Шоу: “Он притворялся, что заботится о своём сыне, утверждаемое им желание спасти его было лишь лицемерным притворством, его настоящая цель, которой он успешно добился, была разрушить жизнь своего сына и окончательно разбить сердце мученице-жене”.

Шоу продолжает: “Без сомнения, он преуспел. Не имея ни малейших доказательств, общество сразу же сделало вывод, что лорд Альфред был соучастником с Уайльдом. … К сожалению, лорд Альфред был слишком молод (двадцать четыре), чтобы понять всю серьёзность ситуации. Что касается мещанского мнения о вспыльчивости и безрассудстве, в этом плане он был весь в отца. И хотя он знал, что “клевета” на визитной карточке его отца может подтвердиться, он был уверен, что, будучи вызванным в качестве свидетеля, он сам даст такие показания против своего отца, что ни одни присяжные не вынесут вердикт в его пользу. Впоследствии он доказал, что был чемпионом по обведению вокруг пальца присяжных, причём, он был искусней не только самых лучших адвокатов, но и самых предвзятых судей”.

Я процитировал всё это из предисловия мистера Шоу к книге Хэрриса (с согласия мистера Шоу) потому, что он мастерски подытоживает всю ситуацию в целом. Если бы я сам по собственной воле и, возможно, я бы сказал, глупости, но из самых благих и религиозных намерений, не признался в моей “Автобиографии” (1929), и по сей день не было бы ни малейших доказательств о связи Уайльда со мной. Вот почему я всегда утверждал и буду продолжать утверждать, что, если бы сэр Эдвард Кларк выполнил торжественно данное им мне и Уайльду обещание во время консультации, а именно, вызвать меня свидетелем сразу после открытия дела, мой отец никогда бы не получил вердикта в свою пользу. Вскоре присяжные бы заметили (а они обязательно бы это сделали), что атаки моего отца на Уайльда были хорошо продуманной попыткой разрушить жизнь своего сына, и они бы отказались выносить оправдательный вердикт, даже несмотря на улики, касающиеся других вопросов.

Второй пункт, который я хотел бы оспорить, заключается в том, что он говорит, что мой отец “был открытым вольнодумцем и требовал за это уважения к себе”. Это естественно, что мистер Шоу сам, будучи, как он говорит, вольнодумцем, должен уважать моего отца как открытого сторонника того же культа, и с этой точки зрения мистер Шоу доказывает, что мой отец заслуживает уважения. Но я удивляюсь, что ему в голову не пришло, что настоящий вольнодумец должен быть вольнодумцем во всём. Разве может вольнодумец ограничивать свободное мышление лишь сферой своих собственных предубеждений и пристрастий? Мой отец раньше осуждал христианство. Он публично с трибуны выступал против него. Его практически исключили из Палаты лордов за это. Он был представителем пэрства Шотландии, и остальные пэры палаты отказались перевыбирать его за то, что он не хотел давать клятву на верность королеве (Виктории), которую он назвал “христианским шутом”. Как бы то ни было, согласные с ним, имеют право уважать его, а кого это смущает и напрягает, тоже имеют на то право. Однако, если мой отец имеет право на уважение за вольнодумие насчёт христианства, почему тогда Уайльд не имеет право на уважение за несогласие с христианскими моральными принципами? Вольнодумцы, несомненно, должны уважать вольнодумие других, и их неспособность делать это, если таковая имеется, ограничивает их право на уважение. Я полагаю, что мистер Шоу согласился бы со мной.

С другой стороны, я хотел бы отметить, что тот факт, что мой отец был вольнодумцем, свёл к нулю всю его власть надо мной. Если бы он был обычным уважаемым викторианским “папой”, жил дома со своей женой (вместо выставления напоказ своих любовниц) и водил детей в церковь по воскресеньям, он бы, без малейшего сомнения, сохранил свою естественную родительскую власть надо мной. Когда я стал католиком, а это было примерно через двадцать лет после того, как мой отец попытался разрушить мою жизнь, в чём он, по общепринятому мнению, отлично преуспел, я подчинился власти с абсолютнейшим повиновением. Насколько же легко и непринуждённо я бы подчинился такой власти в детстве и юности, если бы мой отец не был вольнодумцем, отрёкшимся от “христианского шута”, на котором, лишь на нём одном, основывалась его родительская власть?

Чтобы объяснить моим читателям, какая ситуация возникла между Уайльдом, мной и моим отцом, я вынужден снова прибегнуть к помощи мистера Шоу. Объяснения требует странное положение дел, поставившее меня в жестокую позицию и вынудившее меня из-за того, что я был таким, каким меня создал Бог, стать причиной краха моего друга (“но убивают все любимых” [перевод К. Бальмонта], как сказал Уайльд в своей великой балладе). Вот что говорит мистер Шоу (и я цитирую его потому, что он может рассказать ту правду обо мне, которую я сам про себя рассказать не могу): “Так вышло, что лорд Альфред Дуглас в свои двадцать был одарен или проклят красотой, возносящей её владельца выше сферы сексуальной привлекательности и вызывающей нежное восхищение у мужчин и женщин не зависимо от их пола. Поэты писали стихи, восхваляя его красоту, как Шекспир восхвалял красоту господина У. Х. Окажись Шекспир среди его знакомых, его любовные стихи были бы такими же многочисленными и известными, как “сладкие как сахар сонеты”, и о них бы написали книги Тайлер, Сэмюэл Батлер, Уайльд и, наконец, сам лорд Альфред, который, будучи переродившимся господином У.Х., лишь один понимал бы их”.

Двухчасовая сцена из нашей книги отведена для спектакля под аккомпанемент из ярости моего отца. Этот огромный отрывок истории со скоропостижностью рока переходит к своей ужасной dénoument [развязка, фр.].

Оскар Уайльд проиграл дело против моего отца. Присяжные, которым сэр Эдвард Кларк предоставил возможность принять без единого слова протеста представленный Карсоном образ моего отца как благородного убитого горем “старика” (ему было всего лишь за пятьдесят), пытающегося “спасти своего любимого сына” от опасной дружбы с безнравственным совратителем юношей, посчитали нужным принять ответный иск моего отца (на самом деле он был принят на основании того, что в ходе суда упоминались проступки с участием юношей). Сэр Эдвард Кларк не предоставил присяжным никакой альтернативы, что сыграло на руку моему отцу и Карсону. Затем он забросил дело, оставив своего клиента на растерзание волкам. В тот же день Уайльда арестовали в моей гостиной в отеле Кэдоган на Слоан Стрит. Его отвезли в полицейский участок на Боу Стрит, куда я приехал спустя час и попытался вызволить его под залог, конечно же, безуспешно. Впоследствии он должен был быть предан суду, и его заключили “под стражу” в тюрьму Холлоуэй, где я в течение трёх недель ежедневно навещал его. За день до суда, который должен был проходить на Олд Бейли, я покинул страну и уехал во Францию, т.к. сам Уайльд попросил меня об этом. Его адвокат грозился отказаться от дела, если я не уеду. Затем последовали два суда, их грязными деталями я не намерен делиться. Если бы меня вызвали свидетелем, пусть даже в последний момент, я мог бы спасти его. Я послал телеграмму Кларку из Кале, умоляя вызвать меня, но в ответ я получил лишь “строгий запрет” от стряпчих Уайльда. Присяжные, как уже было сказано, разошлись во мнении с судьёй Чарльзом и, на втором суде, с судьёй Уиллсом. Оскара Уайльда признали виновным и приговорили к двум годам каторжных работ.

В театре шли две его пьесы, “Идеальный муж” и “Как важно быть серьёзным”, и за неделю или две до суда с Куинсберри он был сравнительно богат. Уже в момент ареста он опустился до нищеты, на него разом напали все его кредиторы, а доход был просто приостановлен. Его, конечно же, обязали оплатить все расходы моего отца. Его бросила жена. Был приостановлен доход от его пьес (я уже был вынужден дать ему 360 фунтов из своего кармана, чтобы он подал иск на моего отца). Исполнители ворвались в его дом и продали его мебель и вещи за гроши. Его враги в прессе красочно освещали старинный британский вид спорта – издевательство над потерпевшим крах человеком, это был конец для него на ближайшие полтора года. Кроме всего прочего, он был “взят под стражу” до суда о банкротстве.

На втором году заключения он написал мне письмо, “Тюремную исповедь”, о которой я узнал лишь через двенадцать лет после его смерти.

Он вышел из тюрьмы 14 мая 1897 г. и в тот же день уехал в Дьеп.

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Терновый венец Оскара Уайльда

главная