Ich_bin_Kamille
Приятного прочтения!

Глава IX


После женитьбы Оскар Уайльд продолжил свою литературную и светскую деятельность. Он был хорошо известен в обществе как в литературных, так и в богемных кругах как превосходный и остроумный собеседник, и, к тому же, став редактором журнала “Мир женщины” (он согласился на эту должность, такую противоестественную для него, лишь потому, что должность редактора увеличивала его доход), он написал много анонимных статей и рецензий в газетах и различных периодических изданиях. Он стал редактором “Мира женщины” в 1888 г., и в то же время он выпустил сборник сказок под названием “Счастливый принц”. Эти сказки, без сомнения, как всем известно, – имитация Ганса Андерсена, но я не имею ничего против них, то же самое можно сказать и о большинстве сказок, написанных за последние 80 лет. Почему же нельзя подражать самому лучшему? Оскар, как и в своих стихотворениях, где он откровенно подражал великим поэтам, в частности Теннисону, со значительным умением и успехом, в “Счастливом принце” берёт в качестве примера Ганса Андерсена, но с ещё бóльшим мастерством. “Счастливый принц” – это прекрасная книга, которая остаётся малопризнанной классикой. Однако, позже её затмила более утончённая, претенциозная и изысканная книга “Гранатовый домик”, представляющая собой самую музыкальную и идеальную прозу из когда-либо написанной на английском языке. “Гранатовый домик” тоже можно описать как сборник сказок, но в ней нет подражания Гансу Андерсену. Эта книга не подражает никому. Это работа настоящего гения, и, поскольку она не подражает никому из писателей, она не имеет преемников, насколько мне известно, в своём genre [жанр, фр.]. Рикеттс и Шеннон выполнили прекрасные иллюстрации к ней.

В 1890 г. Оскар написал “Портрет Дориана Грея”. Это единственная его книга, которую можно назвать романом. Это работа великого гения и силы. Это история о прекрасном и в высшей степени счастливом юноше, который по жестокой воле судьбы продаёт свою душу дьяволу в обмен на дар бесконечной молодости и красоты. Его портрет в возрасте двадцати лет, нарисованный его другом Бэзилом Холлуордом, становится видимым символом его совести, который он постепенно уничтожает, ведя безнравственную жизнь. Портрет гниёт и разлагается в то время, когда он сам остаётся молодым и прекрасным. По моему мнению, это самая лучшая книга из когда-либо написанных. Есть небольшое сходство в плане сверхъестественности с романом Бальзака “Шагреневая кожа”, однако, история Бальзака имеет великолепное начало, но затем она скатывается до скучного и неубедительного конца, исключающего возможность удовлетворительной кульминации или элемента морали. История Уайльда имеет всю ужасную и фатальную силу вечной аллегории души человека. Книга была подвержена атакам (всё, что написал Уайльд, было подвержено атакам) как аморальная, хотя те, кто должным образом прочитал её, вынесли великий и величественный моральный урок. Я сам однажды, давая показания в суде, описал её как аморальную книгу. Я сказал, что под маской назидательной истории скрываются порочность и зло, делающие эту книгу безнравственной. Я сказал это лишь из-за горечи в моём сердце в то время, когда я был под влиянием негодования и возмущения, вызванных открытием того, что Уайльд атаковал меня (совершенно несправедливо и, как я сейчас чувствую, глупо) в письме, которое он написал в тюрьме и передал Роберту Россу, чтобы тот отдал мне, но которое Росс скрывал ещё двенадцать лет после смерти Уайльда. Моя критика, сказанная в то время, когда я, как я уже сказал, давал показания в суде, не была честной, потому что “порочность и зло” в книге – это часть абсолютно оправданной атмосферы, созданной автором с определённой целью. Кроме всех прочих, книгу яростно атаковал Хенли [английский поэт и критик]. С другой стороны, Уолтер Патер написал рецензию, восхваляя её. Этот факт не стоит забывать автору недавней статьи по поводу ста лет со дня рождения Патера в “Таймс Литерари Сапплмент”, включающей в себя дерзкую насмешку над шедевром Уайльда, которая бы вызвала у Патера негодование и возмущение.

Вот отрывок из книги, демонстрирующий её стиль. Молодой Дориан Грей читает книгу, присланную ему его злым гением лордом Генри Уоттоном. Я цитирую отрывок как пример блестящей прозы Уайльда, а также потому, что сказанное Уайльдом об этой книге (принято считать, что это была “Наоборот” Гюисманса [французский писатель], по моему мнению, нудная книга и самая наименее успешная из написанных Гюисмансом) в некоторой степени отражает то, что враждебно настроенные против Уайльда критики хотели бы написать о “Портрете Дориана Грея”, если бы они могли это сделать: “Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним. То был роман без сюжета, вернее – психологический этюд. Единственный герой его, молодой парижанин, всю жизнь был занят только тем, что в XIX веке пытался воскресить страсти и умонастроения всех прошедших веков, чтобы самому пережить все то, через что прошла мировая душа. Его интересовали своей искусственностью те формы отречения, которые люди безрассудно именуют добродетелями, и в такой же мере – те естественные порывы возмущения против них, которые мудрецы все еще называют пороками … Порой трудно было решить, что читаешь – описание религиозных экстазов какого-нибудь средневекового святого или бесстыдные признания современного грешника. Это была отравляющая книга. Казалось, тяжелый запах курений поднимался от ее страниц и дурманил мозг. Самый ритм фраз, вкрадчивая монотонность их музыки, столь богатой сложными рефренами и нарочитыми повторами, склоняла к болезненной мечтательности. И, глотая одну главу за другой, Дориан не заметил, как день склонился к вечеру и в углах комнаты залегли тени” [перевод М. Абкина].

Давайте не будем забывать, что книга, описанная здесь, “отравляющая книга”, – это не книга Уайльда, а другая, неназванная, как принято полагать, “Наоборот”, которую читает герой этой истории. Враждебно настроенные критики использовали слова Уайльда и применили их против него же самого и его работы совершенно нечестным образом. “Портрет Дориана Грея” и “Наоборот” как небо и земля. “Портрет” вовсе не “роман без сюжета”, он имеет один из самых оригинальных и отлично продуманных сюжетов. Насмешка над добродетелью и возвышение греха из “Наоборот”, а не “Портрета Дориана Грея”, представляющего собой увлекательную историю, в которой элемент сверхъестественности представлен настолько ловко и изящно, что до самого конца книги невозможно понять, реален ли он или существует лишь в сознании Дориана Грея и Бэзила Холлуорда. После того, как портрет был нарисован другом Дориана Грея, Бэзилом Холлуордом, никто больше не видел его, кроме самого Дориана вплоть до сцены, когда художник увидел его за минуту до своей смерти. Дориан Грей в приступе страха и раскаяния режет холст ножом, затем его находят мёртвым на полу, старым, морщинистым и омерзительным с ножом в сердце в то время, как на стене висит портрет во всей своей идеальной красоте.

Сборник эссе “Намерения” Оскара Уайльда представляет собой собрание его теорий об искусстве и литературе. Это набор диалогов настолько же великолепных и остроумных, насколько глубоких и содержательных. Очень трудно описать их. Кто-то, читая, будет наслаждаться блестящим остроумием и эпиграммами, льющимися в изобилии с предельной лёгкостью, другой же почувствует живой и эрудированный ум, использующий не личные предубеждения, а проверенные факты, чтобы прочувствовать мыслительные и художественные законы. Сильные мысли, скрывающие приятное легкомыслие диалогов, очевидно, частично взяты из критических теорий Мэтью Арнольда [английский поэт и культоровед], но в тех местах, где Мэтью Арнольду зачастую не удавалось убедить читателей принять его точку зрения, Уайльд очаровывал их.

В 1892 г. Оскар Уайльд написал свою первую успешную пьесу (предыдущие работы в искусстве драматургии были полнейшими провалами), называвшуюся “Веер леди Уиндермир”. После постановки Джорджем Александром [английский актёр и постановщик] в театре Сент Джеймс её ждал мгновенный и ошеломительный успех. Сюжет обыкновенный, и мистер С. Джон Ирвин [ирландский писатель, критик и драматург], поставивший пьесе очень низкую оценку (этот великолепный критик совершенно не разбирался в работах Уайльда), назвал её напыщенной и театральной. Однако, опыт показывает, что жизнь зачастую бывает напряжённой и театральной. По моему мнению, нет ничего плохого в том, что пьесу назвали театральной. Вопрос в том, хорошая ли это театральность, и это именно то, что преобладает в “Веере леди Уиндермир”. Мнению мистера С. Джона Ирвина, чьи суждения, кроме вопросов, касающихся Оскара Уайльда, я уважаю, как и должен делать каждый, можно противопоставить мнение Уильяма Арчера, несомненно, ведущего критика драматургии во времена Уайльда. Уильям Арчер был высокого мнения о “Веере леди Уиндермир”. Мистер С. Джон Ирвин считает, что эта пьеса не заслуживает внимания, и я полагаю, что мистер Джеймс Агат, другой великолепный драматургический критик, не более высокого мнения о ней. Но разве это имеет значение? Вспомните, как Пепис [английский чиновник морского ведомства, автор дневника о повседневной жизни лондонцев периода Стюартовской Реставрации] считал “Бурю” [Шекспира] самой худшей пьесой из тех, что он видел в своей жизни, а также как доктор Джонсон [английский критик] критиковал Шекспира. Можно быть уверенным лишь в одном, а именно в том, что мнения самых прекрасных критиков подвержены абсурдности и невероятно ошибочны из-за простых процессов времени.

Я не претендую на звание драматургического критика, я всего лишь поэт, но я осмелюсь предположить, что я достаточно хороший судья, чтобы по достоинству оценить пьесу. Я видел “Веер леди Уиндермир”, по меньшей мере, двадцать раз, когда пьесу впервые ставил Джордж Александр, и каждый раз мне нравилось каждое слово. Что бы мистер С. Джон Ирвин и мистер Агат ни думали о ней, я никогда не перестану говорить и считать, что великолепная комедия, хотя и, без сомнений, менее ценная как произведение искусства по сравнению с “Как важно быть серьёзным”. Проверка будет, когда (я осмелюсь предположить, что в течение очень короткого времени) мистер Гилгуд [английский актёр и театральный режиссёр] вновь поставит её так же великолепно и с таким же прекрасным актёрским составом, как он это сделал с “Как важно быть серьёзным”, когда мистер Агат согласился с моим мнением об этом шедевре, который мистер Шоу назвал “механическим фарсом” и о котором мистер С. Джон Ирвин, я полагаю, очень невысокого мнения. Когда пьесу поставят, и она с успехом будет собирать полные залы через сорок лет после смерти автора, все драматургические критики мира больше не смогут принижать её. По меньшей мере, я прошу прощения, они смогут продолжать принижать её, как это делал бы Пепис, говоря, что “Буря” это абсолютная чепуха (я не помню точные слова, и у меня нет под рукой его дневника, чтобы процитировать), если был бы жив, но я не думаю, что они будут продолжать принижать её.

Я думаю, что “Как важно быть серьёзным” (без сомнения, на первом месте) и “Веер леди Уиндермир” (на втором) – две самые лучшие пьесы Уайльда. И я считаю, что “Женщина, не стоящая внимания”, по крайней мере, хороша, её спасают великолепные диалоги и блестящее остроумие. “Идеальный муж” лучше, чем “Женщина, не стоящая внимания”, но не так хороша, как две первые пьесы, но всё же лучше, чем любая другая пьеса (кроме двух, чей автор мистер Шоу), поставленная на сцене после смерти Уайльда. Я твёрдо убеждён, что настанет время, когда эти четыре пьесы будут ставить так же часто, как и пьесы Шеридана, не говоря уже о Шекспире, и что они, в конце концов, переживут все английские пьесы, написанные с начала девяностых и до наших дней.

Пьесу Уайльда “Саломея”, написанную как выдающийся tour de force [подвиг, фр.] на французском языке, я бы не стал выделять как достойную восхищения, хотя я и перевёл её по просьбе Уайльда на английский язык, когда учился в Оксфорде. Многие критики, чьё мнение я уважаю, очень хорошо отзываются о ней, но с тех пор, как я достиг возраста, когда уже пора быть благоразумным, она перестала мне нравиться. Возможно, я на сто процентов неправ. По моему мнению, эта книга не может сравниться с лучшими произведениями Уайльда так же, как и книга (сделанная Робертом Россом из отрывков письма Уайльда ко мне из тюрьмы), известная под названием “Тюремная исповедь”. Мне не нравится эта книга, она всегда казалась мне фальшивой, с привкусом лицемерия и притворства, однако это не имеет ничего общего с тем фактом, что она состоит из вырезанных отрывков из письма, в котором Уайльд атаковал меня очень нечестным, и я даже добавил бы очень неблагодарным, способом. Задолго до того, как я узнал о “неопубликованной части” “Тюремной исповеди”, я писал рецензию на эту книгу для газеты Френка Хэрриса. Если бы у меня была сейчас с собой эта рецензия, я бы её здесь напечатал. Она была подписана “А.Д.”. Роберт Каннингем Грэхем [шотландский политик, писатель, журналист и путешественник], согласно тому, что мне рассказал Френк Хэррис, спросил его, кто же был автором статьи, которая, по его словам, произвела на него огромное впечатление. И он был, по словам Хэрриса, удивлён, когда узнал, что её написал я. (В то время, примерно 1905 г., никто не имел ни малейшего понятия о моей связи с Уайльдом, кроме того течения, которое я могу назвать “Легенда Роберта Росса”.) Я написал статью с рецензией на “Тюремную исповедь” задолго до того, как стал католиком, поэтому в ней не так уж и много фрагментов, вызывающих неприязнь у католика или истинного христианина (например, нападки на целомудрие) и отталкивающих меня. Я считаю, что это ужасная, мерзкая и неискренняя книга с несколькими прекрасными окупающими её фрагментами. Если бы она была последней книгой, написанной Уайльдом, я бы даже сейчас не был далёк от мысли, что сокрушительный “Первый камень” [осуждение “Тюремной исповеди” в стихотворной форме] Т. У. Х. Кросланда [британский поэт и журналист, друг Альфреда Дугласа, вместе с ним Дуглас неоднократно подавал в суд на Роберта Росса] был самым честным из всего того, что было написано о ней. К счастью, однако, Уайльд написал “Балладу Редингской тюрьмы”, великолепную поэму и идеальную палинодию [поэтическая форма для отказа от ранее высказанной точки зрения] от лицемерия, самодовольной фальши и слезливой сентиментальности “Тюремной исповеди”.

Самая отвратительная вещь, связанная с крахом Уайльда и жестокой судьбой, – это непременная уверенность, равносильная совершенной моральной определённости, что Уайльд в возрасте 41 года, брошенный в тюрьму, написал бы ещё, по меньшей мере, дюжину пьес не хуже, чем “Как важно быть серьёзным”, и, возможно, даже лучше, если бы прожил ещё двадцать лет. У него тогда был период, когда он мог написать пьесу с превосходной лёгкостью и вдохновением за два или три месяца. Его стимула к творчеству, состоящего из аплодисментов публики и последовательного, постоянно растущего поражения его врагов из прессы, искренне “ненавидящих его безо всякой на то причины” на протяжении всей его жизни, было бы достаточно, чтобы он писал, по меньшей мере, по одной пьесе в год. Дополнительным бонусом к этому стимулу был невероятно мощный дождь из золота, льющийся на него как результат его приятной деятельности. Спустя несколько лет он мог бы стать очень богатым человеком. На тот момент он уже зарабатывал три или четыре тысячи фунтов в год, что равноценно в два раза большей сумме в наши дни. Если бы он прожил нормальную по продолжительности жизнь, количество его произведений могло бы сравниться с количеством произведений мистера Бернарда Шоу, чьи способности, как кажется, улучшаются с каждым годом, и который, как я ему уже неоднократно говорил, очень вероятно, умрёт католиком.

Некатолики всегда считают, что человек, принимая католичество, подчиняет свой разум церкви. Это истинно лишь в том смысле, что, когда (даже если) человек становится рассудительным, он подчиняет свой разум логике. Из этого следует, что, когда я говорю, что Бернард Шоу, очень вероятно, умрёт католиком, я просто делаю прекраснейший комплимент его разуму, а я умею делать комплименты.